- Прямо так и запишите: нет у меня в отряде такого героя… Потому как все у нас – герои! О каждом придётся тогда отдельную статью сочинять, товарищ фронтовой корреспондент…

Моложавый капитан внимательно пометил в маленьком зелёном блокноте слова партизанского командира, и с намёком побарабанил пальцами по кожаному потрескавшемуся футляру выданной в штабе округа «лейки».

- Ну, тогда хоть разрешите запечатлеть, для истории…

- А вот это уже совсем другое дело! Как, говорите, газета ваша называется?

- «Фронтовая правда»…

- Вы уж тогда, что ли, хоть один номерок передайте, через «второго»…

- Есть, передать номерок! – шутливо козырнул военкор и, уже безо всякой тени улыбки, серьёзно добавил: – Каждому бойцу сделаем по экземпляру. И ещё – домой отошлём, честное армейское…

Выстроившись всё на той же широкой солнечной полянке, партизаны замерли, терпеливо ожидая щелчка чёрно-серебристого аппарата.

- Внимание, товарищи, улыбнитесь! Сейчас буду снимать…

- Лукьян, а Лукьян… Ты тута, не?..

Держа за спиной чугунную сковородку, Лукьяниха ладонью прикрывала от солнца глаза, выискивая в группе солдат своего непутёвого мужа.

- Ах, ты, егарма старая… Небось, уже и про бутыль пронюхала… – оторопело прошептал дедок, спешно ретируясь за спины удивлённых товарищей.

- А-а, вот ты иде, поганец! Вчерась под дубом самогонку прикопала, дык и нетути её тама! Вылакать, поди, успел? Ну, тады держись, ирод!..

Вот так они и вошли в историю: улыбающийся командир, держащиеся от смеха за живот партизаны, рысью убегающий за косогор дед Лукьян, и высоко поднимающая над головой тяжёлую сковороду Лукьяниха…

А где-то вдалеке, словно запоздалый весенний гром, громыхало гулкими раскатами эхо артиллерийской канонады. Шёл второй год войны…

…Через два дня в отряде неожиданно появился высокопоставленный немецкий чин. Разумеется, злейший враг партизан, гаулейтер Полесья генерал Клаус фон Краузе оказался в багряном осеннем лесу явно не по своей воле. Просто однажды утром, минуя изумлённую охрану, в его кабинет быстро вошли верзила-унтер, дедок-фельдфебель, и смуглый молодой обер-лейтенант. Пробыв там совсем немного, они вскоре так же стремительно вышли с большим шевелящимся мешком и, забросив ценный трофей на заднее сиденье «Мерседеса», спокойно отъехали от украшенного свастикой двухэтажного здания немецкой комендатуры.

В ожидании скорой отправки за линию фронта, диковинный фриц сразу же стал объектом всевозможных насмешек и, без сомнения, внёс определённое разнообразие в монотонную напряжённую партизанскую жизнь. Оставаясь под круглосуточным вооружённым присмотром, бывший закадычный друг Геринга, обладатель шикарной коллекции собранных по всей Европе картин теперь уныло чистил картошку, и с ненавистью зубрил выдержки из Полевого Устава РККА.

- Ты, милок, шкурочку-то потоньше, что ли, гони, а то не дело энто – такие вот ошмётки отшвыривать… – заботливо втолковывал жирному очкастому фашисту дед Лукьян. – Небось, у себя там, в Пруссии, всё ладненько-аккуратненько подгоняешь? Ну, тогда и тут, стало быть, не балуй! Уж я вашего брата, германца, ещё в Первую Мировую распознал, вон ведь как… Довелось маленько вшей в окопах подкормить, там-то и подпортил гляделки свои газами всякими дьявольскими… А вот скажи-ка мне, мил человек, чего боец любой армии должон опосля большой оправки сотворить?

- Такой положений… не есть… ни в один пункт устав… – запинаясь и коверкая слова, решительно возразил вспотевший от работы по кухне немец.

- Эх ты, солдатик, аника-воин… Тебе б только с кастрюлями сражаться, да с половниками воевать… До больших звёзд, вишь, дослужился, а энтого важнейшего дела-то и не разумеешь… Опосля оправки по-большому, боец должон немедля обтереть оправлялку, да шибче напялить портки, – хитро сощурившись, весело парировал никогда не унывающий дедок.

Покачав на прощанье крыльями, железная птица медленно растворилась в промозглой мгле ночного осеннего неба, и только приглушённый затихающий шум мотора ещё какое-то время напоминал о её недавнем присутствии. Тёмный силуэт парашюта плавно приблизился к земле, гулкий удар возвестил о прибытии обещанных командованием посылок, которых партизаны с нетерпением ждали уже третью неделю.

Ранним утром внушительных размеров контейнер был с трудом установлен посередине широкой лесной поляны, служившей бойцам одновременно плацем, столовой, и местом задушевных бесед в редкие минуты отдыха. Сбив прикладом фанерную крышку ящика, Подкова бережно извлёк на свет первый подарок. Им оказался огромный медный кальян, аккуратно упакованный в серую обёрточную бумагу.

- На память дорогому бойцу – от пионеров и школьников Сталинского района столицы, – взволнованно объяснил Иван, прочитав написанную синим химическим карандашом записку.

Дед Лукьян наугад вытащил тяжёлый прямоугольный свёрток, в котором находилось подарочное издание двухтомника «Войны и мира».

- Вон ведь как… – радостно ахнув, пробормотал смущённый дедок. – Эх, кабы мне грамотёнки хоть самую малость, я бы энту книжечку до самых корочек зачитал, братцы мои, как на духу говорю вам…

Все весело рассмеялись, прекрасно помня о том, что даже под текстом партизанской присяги неграмотный Лукьян умудрился сослепу рядом с фамилией Кодряну черкануть заменяющий подпись крестик.

Самому же Михаю досталось пропахшее нафталином чучело совы-альбиноса, Олесе преподнесли шоколадного цвета статуэтку спящего негритёнка. Реваз Гуладзе и Захар Трофимов, после долгих споров, согласились по-братски поделить ажурные металлические щипцы для завивки усов, и сверкающий позолотой набор ёлочных стеклянных шаров.